ешилась -- я
  счастлива, и выходит, что отдав меня сэру Стивену, он открыл меня, тем
  самым, для новой, еще более сильной любви. Но их двоих и невозможно
  сравнивать: мягкий, нежный Рене и суровый, непреклонный сэр Стивен."
  
  Каким покоем, каким наслаждением было для нее это ощущение темноты,
  исходившее от металлических, вставленных в ее плоть, колец. Это клеймо,
  навсегда отдавшее ее сэру Стивену, эта незнающая жалости рвущая ее плоть
  рука хозяина и его холодная сдержанная любовь -- не было ничего трепетнее и
  сладостнее для О. сейчас. Так получилось, говорила она себе, что она
  любила Рене лишь для того, что бы научиться этому чувству, чтобы научиться
  отдавать себя, чтобы, в конце концов, стать благодарной рабыней сэру
  Стивену.
  
  
  
  
  * * *
  
  
  
  
  Как бы то ни было, но видеть Рене, всегда такого свободного, уверенного в
  себе (и она любила его за это), сейчас не находящего себе места,
  мечущегося, страдающего, было невыносимо для нее. Это наполняло ее
  настоящей ненавистью к Жаклин. Догадывался ли об этом Рене? Наверное -- да,
  особенно после того случая, что произошел, когда она и Жаклин ездили в
  Канны, в салон модных причесок.
  
  Выйдя из салона, они сидели на террасе ля Резерв и ели мороженое. Вокруг
  бегали и галдели ребятишки, и Жаклин улыбалась им. В своих узких брючках и
  черном легком свитере, она такая загорелая и белокурая,