ния, то с этим было значительно проще. О.
  быстро привыкла к нему, и даже когда кто-нибудь из девушек,
  воспользовавшись отсутствием поблизости надзирателей или их занятостью,
  заговаривала с ней, она отвечала знаками или жестами. Лишь в присутствии
  возлюбленного это становилось почти невыносимым. Ей хотелось рассказать ему
  о своей любви.
  
  Обедали девушки в большой, с черными высокими стенами, комнате. На
  выложенном каменными плитами полу стоял длинный, из толстого стекла, стол и
  вокруг него -- обтянутые черной кожей круглые табуретки. Садится на них
  разрешалось, лишь подняв предварительно юбки. Каждый раз, чувствуя голыми
  бедрами холодное прикосновение гладкой кожи табурета, О. вспоминала тот
  вечер, когда возлюбленный заставил ее снять трусики и чулки и усадил
  голыми ягодицами на сиденье автомобиля. И потом, позже, уже покинув замок и
  вернувшись к обычной жизни, она всегда должна была оставаться под платьем
  или костюмом голой и, прежде чем сесть рядом со своим возлюбленным, или с
  кем-нибудь другим на стул где-нибудь в кафе или на сиденье машины,
  она должна была сначала поднимать рубашку и юбку. Тогда ей вспоминался
  замок, шелковые корсеты, вздымающиеся груди, полуоткрытые рты и эта
  гулкая тревожная тишина.
  
  Но как ни странно, именно вынужденное молчание и железные цепи, сковывающие
  ее, были для О. настоящим благом. Они как бы