он сообщил ей, что уезжает, но через неделю вернется, и
  увезет ее отсюда в Париж.
  
  -- Помни, что я люблю тебя, -- сказал он, уже уходя. -- Люблю.
  
  Могла ли она когда забыть об этом? Он был рукой, завязавшей ей глаза и
  плетью Пьера, исполосовавшей ее тело, он был цепью и кольцом над ее
  кроватью и незнакомым мужчиной, кусавшим ее грудь... И голоса, отдающие ей
  приказы, были его голосом. Что же происходит с ней? Что творится в ее душе?
  Насилие и унижение, ласки и нежность... Казалось, она должна бы уже
  привыкнуть к этому. Пресыщение болью и сладострастием -- это почти всегда
  потеря остроты чувств, а потом -- безразличие и сон. Но с О. все было
  наоборот. Корсет, стягивая тело, заставлял ее все время держаться прямо,
  цепи постоянно напоминали о покорности, плеть -- о послушании, молчание
  стало ее последним убежищем. Ежедневно, словно по давно установившемуся
  ритуалу, оскверняемая потом, слюной, спермой, она ощущала себя самим
  вместилищем этой скверны, мерзким сосудом, мировыми стоком, о котором
  говорится в священном Писании. Но, удивительным образом те части ее тела,
  что подвергались самому грубому насилию становились в конце концов еще
  более чувствительными и, как казалось О., более красивыми и
  притягательными: ее губы, принимавшие грубую мужскую плоть; истерзанные
  безжалостными руками груди и искусанные соски; измученное лоно,