потеряла всякое
  представление о времени. Постоянно горел свет, и невозможно было сказать
  день сейчас или ночь. Когда кончалась пища, Пьер или кто-нибудь еще из
  слуг, приносил следующую порцию на большом деревянном подносе. Иногда ей
  позволяли принимать ванну, которая была устроена в соседней комнате. Она не
  видела мужчин, что навещали ее -- всякий раз перед их приходом появлялся
  слуга и надевал ей на глаза повязку. Она давно потеряла им счет. Сколько их
  было? Какие? Это больше не занимало ее. Иногда их было сразу несколько, но
  чаще -- по одному. Они приходили, слуга ставил ее на колени, повернув лицом
  к стене, и плетью начинал пороть ее. Чтобы не расцарапать о каменную кладку
  лицо, она сильно наклоняла голову и упиралась ладонями в стену. Но колени и
  грудь уберечь от царапин ей не удавалось. Рвущиеся из нее стоны и крики
  глохли под низким сводчатым потолком. Она жила ожиданием и надеждой.
  
  Но вот пришел день (или ночь), когда остановившееся было время, вновь
  напомнило ей о себе. Ей в очередной (какой уж по счету?) раз завязали
  глаза, но вместо громких мужских голосов, она услышала лязгающий звук
  отвязываемой от кольца цепи и почувствовала, как чьи-то руки заботливо
  укутывают ее в мягкую теплую ткань. Потом кто-то взял ее на руки, осторожно
  подхватив под колени, и вынес из темницы. Вскоре она уже была в своей
  келье.
  
  Пробило