более выгодно
  показать богатство и красоту меха, изящество тканей, блеск украшений. Но в
  случае с Жаклин это было не совсем так -- она сама являлась произведением
  искусства, творением, которым природа может гордиться. В простой рубашке,
  она выглядела столь же эффектно, как и в самом роскошном норковом манто. У
  Жаклин были слегка вьющиеся белокурые волосы, короткие и очень густые. При
  разговоре, она обычно наклоняла голову немного влево и, если при этом на
  ней была одета шуба, то щекой она чуть касалась ее поднятого воротника.
  О. удалось однажды сфотографировать ее такой, улыбающейся, нежной, щекой
  прижавшейся к воротнику голубой норковой шубы (скорее, правда, не голубой,
  а голубовато-серой, цвета древесного пепла), с взлохмаченными ветром
  волосами. Она нажала на кнопку фотоаппарата в тот момент, когда Жаклин на
  мгновение замерла, чуть приоткрыв губы и томно прикрыв глаза. Печатая этот
  снимок, О. с интересом наблюдала как под действием проявителя, из небытия,
  появляется лицо Жаклин. Спокойное и удивительно бледное, оно напомнило ей
  лица утопленниц. Делая пробные фотографии, она намеренно осветлила их.
  
  Но еще больше О. поразила другая фотография сделанная ею с Жаклин. На ней
  девушка стояла против света, с оголенными плечами, в пышном вышитым золотом
  платье из алого толстого шелка; на голове -- черная вуаль с крупными
  ячейками