я, используемые ими, вызвали в О.
  такую неистовую волну стыда, что даже не дававшее ей покоя желание отдаться
  англичанину внезапно пропало. Она вдруг подумала о плети -- боль, вот что
  было бы избавлением от этого; ей вдруг захотелось, чтобы ее заставили
  кричать и плакать -- это бы оправдало ее.
  
  В это время рука сэра Стивена нашла вход в ее лоно и грубо проникла туда.
  Большой палец этой же руки англичанин с силой вдавил в ее анус. Он то
  отпускал, то вновь входил в нее, и так до тех пор, пока она, обессиленная,
  не застонала под его лаской. Чувство стыда исчезло, и она почувствовала
  презрение к себе за эти стоны.
  
  -- Я оставляю тебя сэру Стивену, -- сказал Рене. -- Он вернет мне тебя,
  когда сочтет нужным.
  
  Сколько раз, там, в Руаси она вот так же стояла на коленях, открытая
  всем и каждому? Но тогда браслеты на руках не давали ей забыть, что она
  пленница и не в ее власти было изменить что-либо. И это было счастьем для
  нее, ибо она всего лишь подчинялась грубой силе и никто не спрашивал ее
  согласия на это. Сейчас же она должна была по собственной воле стоять
  полуголой перед мужчиной и отдаваться ему. Данное ею обещание сильнее чем
  браслеты и колье связывало ее. Но как бы ни было велико ее унижение или,
  даже скорее именно благодаря ему, она вдруг почувствовала свою
  неповторимость и ценность. Она ощущала себя волшебным даром для