ько когда находилась одна и в
  своей постели. Но во взгляде сэра Стивена она прочитала настойчивый
  приказ. Тогда, не в силах выдержать этого, О. повторила:
  
  -- Я не могу, -- и смежила тяжелые веки.
  
  Тут же перед ее глазами появилась старая, до боли знакомая, картина, и она
  почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Так бывало всякий раз,
  стоило ей только вспомнить тот грязный гостиничный номер, себя
  пятнадцатилетнюю и, развалившуюся в большом кожаном кресле, красавицу
  Марион, которая закинув правую ногу на один подлокотник кресла и запрокинув
  голову на другой, самозабвенно ласкала себя, издавая при этом короткие
  негромкие стоны. Марион тогда рассказала ей, что однажды она вот так же
  ласкала себя в своей конторе, когда неожиданно туда вошел ее шеф и,
  естественно, застал ее за этим. О. бывала у Марион на работе и хорошо
  помнила ее контору. Это была довольно большая пустая комната, с
  бледно-зелеными стенами и окнами, смотрящими на север. Мебели там
  было: стол, стул и кресло, предназначенное для посетителей. "И что ты
  сделала? -- спросила О. -- Убежала?". "Нет, -- засмеявшись, ответила
  Марион. -- Шеф запер дверь, подтащил кресло к окну и, сняв с меня трусики,
  заставил начать все сначала."
  
  О. была в восторге от Марион, но все же наотрез отказалась ласкать себя в
  ее присутствии и поклялась в душе, что никогда и ни перед кем