о казаться, что все кончено, что он больше не желает ее видеть, что
  он больше не любит ее. И она начинала задыхаться, так, словно ей не хватало
  воздуха. Все становилось черным и мрачным вокруг. Время истязало ее
  чередованием света и тьмы. Чистая свежая вода вызывала рвоту. Она
  чувствовала себя брошенной и ненужной, проклятой, как жители древней
  Гоморры.
  
  Любящие Бога и оставленные им во мраке ночи терзают свою память и
  ищут там причины своим бедам. Вот и О. была занята тем же. Она искала и не
  находила ничего серьезного. Ей не в чем было упрекнуть себя, разве что в
  каких-то мимолетных мыслях, да в самой возможности возбуждать в мужчинах
  плотские желания -- но с этим она была бессильна что-нибудь сделать.
  Однако в ней не было ни малейших сомнений в том, что виновата именно она и
  что сам того не сознавая, Рене наказывает ее за это. О. бывала счастлива,
  когда возлюбленный отдавал ее другим мужчинам, когда по его приказу ее били
  плетьми, ибо знала, что для него ее абсолютная покорность есть
  доказательство того, что она безраздельно принадлежит ему, а значит --
  любит его. Она с радостью принимала боль и унижения еще и потому, что они
  казались ей искуплением за ее вину. Все эти объятия, вызывавшие у нее
  отвращение; руки, осквернявшие своими прикосновениями ее грудь; рты,
  всасывавшие ее язык и жевавшие ее губы; члены, с остервенением