тело ее, по мнению Гвидо, не имело той блистательной двуединой
  завершенности, которую удалось воплотить в камне древнему скульптору. По
  мере того как менялся облик невесты, разговоры гостей смолкли.
  Метаморфозы, происходящие у них на глазах, и завораживающая музыка,
  скорее похожая на реквием, чем на свадебный марш, действовали
  гипнотически. Из любопытных зрителей гости превращались в верующих,
  поглощенных религиозным созерцанием.
   Когда идол из плоти был наконец воссоздан, наступила тишина. Весь
  обряд занял не более часа, но мистическое благоговение толпы перед
  возрожденной богиней было столь заразительно, что Гвидо и не заметил,
  как пролетело время.
   Пожалуй, единственным человеком, не поддавшимся коллективному трансу,
  была Вана.
   Ее рука попрежнему служила связующим звеном между Гвидо и ожившей
  статуей - рука такая же нежная, как лоно, скрытое в складках туники,
  такая же твердая, как каменный фаллос, который так нравился итальянцу.
   Благодаря ей Гвидо словно растворился в теле смертной женщины,
  сидевшей на помосте, и одновременно ощутил двойное прикосновение
  божества.
   Последние лучи солнца, скрывшегося за зубцами Хат-ан-Шо, придавали
  золотым украшениям какой-то необычный оттенок.
   Зазвучали цимбалы, звонко пропел рожок, и вдруг вся толпа начала
  оглушительно скандировать какое-то короткое слово, за которым следовали
  целые