а
  экономику и государственную политику, на законы, юристов и полицию.
   Наговорившись с горожанами, Гвидо отправлялся в "деревню", то есть в
  часть оазиса, не подвергшуюся урбанизации. Там он проводил целый день
  среди кочевников, окруженный ватагой детворы и стариками.
   Так же, как и в городе, он задавал сначала вопросы, далекие от его
  истинной цели. Потом начинал говорить сам и невольно увлекал остальных
  разговором об отцах и дедах, об обычаях и традициях, о предрассудках и
  суевериях, незаметно переходил к надеждам и чаяниям молодых. Спрашивал о
  вкусах и пристрастиях.
   Скажем, едят ли они корнеплоды и насекомых, неизвестных в других
  странах? Нет. Пьют ли жители Сиваха какие-либо особые напитки? Нет.
  Может, они едят землю? После этого вопроса все, включая Гвидо, хохотали.
  Иногда он часами сидел, скрестив ноги, в кругу стариков, прислушиваясь к
  беседе или разделяя их молчаливую задумчивость. Гвидо не уставал и не
  тяготился таким общением. Он даже радовался ему. А Мехди, глядя на
  приятеля, тоже был счастлив.
   Итальянца неизменно поражала и приводила в восторг одна особенность:
  вторжение чужака, фактически вмешательство в жизнь племени, никого не
  удивляло, не смущало и не раздражало. Если бы Гвидо попытался
  осуществить свой план где-нибудь в Меланезии или среди пигмеев, он
  очутился бы за решеткой или в психушке, а вероятнее всего - в больнице с
  перебитым носом