о орудия оставалась приоткрытой. Он взялся за стебель и вытащил
  лотос так осторожно, словно вынимал копье из раны. Вана не вздрогнула и
  не произнесла ни звука. Гвидо заменил собой сделавший свое дело
  антиквариат. Его орудие было сейчас толще, чем бутон лотоса, длиннее и,
  кажется, даже тверже его.
   Он протискивался все дальше, пока не коснулся шейки матки,
  наслаждаясь этим чувством и пытаясь проникнуть еще глубже. Когда это не
  удалось, он чуть отступил, чтобы использовать разгон и погрузиться с
  большей силой, используя чередование атак и отступлений, приближений и
  отходов, для которых, казалось, была впереди целая вечность. Он кричал
  от наслаждения при каждом толчке и при каждом движении обратно. Никогда
  еще фаллос Гвидо не был таким толстым, длинным и могучим. Ни в одной
  женщине он не чувствовал еще такой тугой упругости и нежности, ни в
  одной еще не было идеальной влажности и тепла, ни одна еще не была так
  гармонично настроена на экстаз, к которому стремился Гвидо. Он лежал на
  обнаженном, распластанном теле Ванессы, скользя между ее раскинутыми
  ногами. Чтобы проникнуть в нее еще глубже, Гвидо включил в дело весь
  таз. Он пронзал Вану не раздумывая, словно хотел раскрыть ее больше, чем
  когда-либо, вспороть ей живот. А почему он должен осторожничать? Она,
  кажется, ничего не замечает - бесчувственная и инертная, словно потеряла
  сознание.
   Гвидо уже не знал,