ю,
  несправедливо-то как. Одних мы с ним лет, а я в грязи, шасси мою, а он весь
  такой из себя, в Лондон на собственном самолете летит. А уж как его
  прихватило, так даже жалко стало. Вызвали "Скорую", его быстренько на
  носилки и - хоп - увезли. Стали они опять собираться. Баронесса ни в какую
  не хочет лететь, домой, говорит, поеду, к сыну. Но барон и та тетка, что с
  ними была, - полная такая, в красной шляпе - вот они вдвоем и уговорили ее.
  Тетка эта и говорит: подумай, твою коллекцию ждут. Только она замолчала,
  девчонка давай истерику закатывать: мол, ей приснилось ночью, что самолет
  взорвется, взорвется, и все тут. Но тетка с бароном быстренько так девчонку
  и баронессу в самолет затолкали и улетели. Ну а когда самолет-то пропал, я
  так и подумал, что сон в руку был.
   - Кому - в руку? Ренальдо крякнул:
   - Все мои беды от моего длинного языка. Больше ни о чем не спрашивайте,
  не расскажу ни за какие деньги.
   Я вспомнила, как однажды темной дождливой ноябрьской ночью сказала
  Аркадию: "Ни за какие деньги не пошла бы сейчас в Тимирязевский парк".
  Наташка захохотала и спросила: "А за миллион долларов?" Я согласилась, что
  за миллион не пошла бы, а побежала. Тогда она спросила: "А за пятьсот
  тысяч?" Остановились на том, что я бы и за сто долларов охотненько сбегала.
  Вспомнив эту историю, я раскрыла сумочку и выписала Ренальдо еще один чек.
  Видно было, как в его душе борются страх и жадность. Наконец