я, немедленно
  образовывалось свободное пространство, словно окружающим хотелось получше
  разглядеть его короткую японскую шинель, подпоясанную веревкой, огромные,
  донельзя разбитые английские ботинки с высокой - под колено - шнуровкой и,
  наконец, кое-как державшуюся на макушке фетровую тирольку с глухариным
  пером.
   Едва состав отлязгал буферами и замер, Кешка ринулся к вагону первого
  класса. Оттерев всех, он оказался у двери. И едва из нее показались два
  внушительных чемодана, красные, обветренные ручищи парня протянулись к
  ним. Но когда вслед за чемоданами на перрон выплыл их обладатель и Стахеев
  встретился с его взглядом, он как-то сжался, проворно сунул руки в карман.
  Вальяжный молодой мужик в енотовой шубе и белых новеньких бурках поставил
  багаж, поправил папаху рукой, затянутой в безукоризненную черную перчатку,
  и с веселым прищуром стал разглядывать самозваного носильщика. Шрам,
  протянувшийся ото рта к уху, ярко белел на солнечном свету.
   - Эй, ты же совсем невоспитанный юноша. Попросту сказать, хам, -
  насмешливо произнес вальяжный. - Хочешь заработать и даже не потрудился
  сказать: здравствуйте, поздравляю вас с прибытием в наш город...
   Он достал портсигар. Не спеша открыл. Взял папиросу. Крутнул колесико
  зажигалки. Кешка зачарованно следил за его изящно-ленивыми движениями,
  словно забыв, зачем он пришел сюда. Пассажиры уже все вышли, охотники
  поднести