ал на Василия, варил, заботился о его лошадях, чистил и
  смазывал его щегольскую бричку. И не раз видел он, как <картежный
  художник> истончает кожу на кончиках пальцев наждачной шкуркой, как
  наносит иглой крап на карты.
   Но прошел год, другой, и все чаще стало закрадываться в душу
  сомнение: <Не так живешь, Стахеев>. Вспоминался отец-плотник, убитый в
  японскую оккупацию, его слова: <Руками все добудешь, Кешка>. И эти руки
  его вспоминались - натруженные, мозолистые, в порезах и шрамах, не то что
  у Василия...
   Решение порвать с Кабаковым пришло после одного <набега> - так
  называл шулер свои визиты в дальние ороченские улусы.
   ...Они приехали под вечер, когда розовый снег исполосовали синие тени
  сосен, окружавших поляну. Возле чумов носились полуодетые ребятишки, два
  десятка оленей бродили вокруг.
   Кешка осадил коня - сытого вороного рысака с лоснящейся шерстью.
  Выпрыгнул из кошевки и заботливо накинул на спину воронка старое одеяло.
   Василий откинул медвежью доху, барственно сунул руку подбежавшему
  хозяину-орочену.
   - Здорово, здорово. Примешь обогреться?
   Через несколько минут они уже сидели в чуме.
   Хозяйка плеснула кипятком на льдину, заменявшую оконное стекло. Иней
  смыло, и стало светлее. Кешка оглядел убогую обстановку жилища - оленьи
  шкуры, сложенные стопками, обитые жестью сундуки, горку щербатой посуды. В
  центре