центре дымился закопченный котел с кипятком. Порывы ветра, налетавшие
  время от времени, отбрасывали шкуру, закрывавшую вход, и тогда дым,
  клубившийся в верхней части чума, заполнял все его пространство.
   Василий тем временем достал из дохи бутылку спирта, положил на сундук
  колоду карт. Лицо хозяина порозовело от предвкушения забавы...
   Уезжали с первым светом. Кошевка была доверху загружена сундуками,
  связками соболиных и беличьих шкурок. Василий едва уместился среди
  выигранного добра. Кешка, поминутно зевавший от недосыпа, хмуро привязывал
  к саням четырех оленей. Сел на край кошевы и, не оглядываясь на ороченов,
  стоявших у входа в чумы, хлестнул воронка.
   Когда приехали на станцию, он молча бросил вожжи Кабакову и,
  исподлобья глянув на него, сказал:
   - Все, Василий Мефодьич, отъездился. Ищи себе другого начхоза.
   - Ты чего, Кеш? - сонным голосом спросил Кабаков, угревшийся среди
  связок меха.
   - Не товарищ я тебе по этой части - нищету шерстить...
  
  
   - В картишки-то хоть обучил вас Кабаков, а, Иннокентий Иванович? -
  нарочито беспечно спросил Гончаров, когда Стахеев окончил рассказ.
   Исповедь далась тому явно нелегко. Говоря о прошлом, он старался ни с
  кем не встречаться взглядом. Теперь, с признательностью посмотрев на
  Гончарова, Иннокентий ответил:
   - Да маленько нахватался, насмотревшись на его спектакли. Правда, с
  ним