ылся в бараке. А когда
  появился вновь, в руках его была оплетенная камышовой соломой бутыль.
   - Плесни-ка, Шестой, и на долю Петрухи, - сказал Желудок, кивнув в
  сторону барака. - Может, полегчает бедняге.
   Петруха, могутный детина лет тридцати пяти, уже вторую неделю лежал
  пластом после ранения, полученного во время налета. Его подстрелил тот
  самый уполномоченный НКВД, труп которого обнаружила в машине засадная
  команда.
   - Не надо, однако, - с какой-то странной улыбкой, похожей скорее на
  гримасу боли, отвечал орочен. - В животе дырка, нельзя ему... воду и ту
  нельзя...
   - А-а, нельзя-нельзя, заладил, дураково поле, - раздраженно
  передразнил Желудок. - От всего она, матушка, лечит... А ежели суждено
  помереть, так уж лучше напоследок врезать...
   - Отчепись, - лаконично приказал Кабаков, и Желудок умолк.
   Когда, обходя сотрапезников с бутылью, Шестой дошел до Стахеева, он
  вопросительно взглянул на Василия. Тот едва приметно кивнул, и орочен
  щедро наполнил кружку Иннокентия.
   Пленник поднес спиртное ко рту и содрогнулся от отвращения.
   - Ханжа, - пояснил наблюдавший за ним Кабаков.
   - Ну и травиловка, - сказал Стахеев. - Не-ет, наш сучок лучше.
   Однако мужественно выпил китайский самогон. Отбросив кружку, принялся
  жадно нюхать хлеб.
   - Пятое число, - задумчиво произнес Желудок, глядя в кружку с ханжой.
  И усмехнулся: - Юбилей!