- Ну вот, - продолжал Стахеев. - Проснулся ты в номере. Побрился.
  Причесался. Поодеколонился. Гладишь пижаму, надеваешь - и на набережную.
  Хочешь - велосипед берешь. И девушек катать. А там репродукторы везде,
  музыка целый день гремит.
   Он прикрыл глаза и неожиданно для самого себя запел:
   - Утомленное солнце тихо с морем прощалось...
   - Как-как? Ну-к, снова давай, - закричал Желудок.
   Иннокентий набрал воздуху в легкие и, плавно помахивая рукой, снова
  запел: <Утомленное солнце тихо с морем прощалось...>
   Молчавшие до сих пор бандиты одобрительно загудели, глядя на Стахеева
  с полной симпатией. А Иннокентий, пьяно улыбаясь, смотрел победителем,
  будто и впрямь упиваясь произведенным эффектом.
   Нестерпимая жара загнала всех в бараки. Только двое часовых,
  назначенных Кабаковым, затаились в кустах с винтовками в руках.
   Стахеев лежал на нарах в землянке рядом с Желудком и делал вид, что
  дремлет. Конопатый то и дело вставал, шумно пил воду из ведра, вполголоса
  матерился и снова растягивался на голых досках.
   Скрипнула дверь, и в ярко-голубом проеме появилась чья-то фигура.
  Иннокентий, щурясь после темноты, попытался разглядеть вошедшего.
   - Выдь-ка, Желудок, - Кабаков помедлил минуту на пороге, привыкая к
  полумраку хибары, и шагнул внутрь. - Чего взаперти сидеть?
   - От мух да от гнуса спасенья нет, - проворчал конопатый. - Лошади-то
  рядом