- вот и роятся...
   Василий присел на край грубо сколоченного топчана, мотнул головой в
  сторону двери:
   - Живо.
   Когда они остались вдвоем со Стахеевым, Василий сказал:
   - Значит, говоришь, Кешка, не взяли в армию?..
   - Грыжа у меня, ты ж знаешь, - с застенчиво-льстивым лицом произнес
  Стахеев.
   - Не помню.
   - Забыл, значит...
   - По правде сказать, физию твою не враз признал. Видать,
  действительно память слабеть стала.
   - Неужто и то забывать стал, как мы с тобой?.. - с
  элегически-скорбной миной на лице начал Иннокентий.
   - Помню, - прервал Кабаков.
   Просительно глядя на атамана, Стахеев заговорил:
   - Ты б хоть рассказал, как все годы-то эти жил... - И зачастил словно
  боясь, что Василий не даст ему договорить: - Другой ты стал, другой
  совсем. Раньше-то, помню, все одно мне вдалбливал: не пачкайся, Кешка, в
  кровушке человечьей - липкая-де она...
   Кабаков помрачнел, его тяжелый неподвижный взгляд остановился на
  румяном от выпитой ханжи лице Иннокентия. Стахеев осекся, встретившись
  глазами с этим свинцовым взглядом.
   - Вопросики ты, миляга, подсыпаешь... Насчет кровянки, Кеш, правильно
  я гутарил: липкая она. Но и другое в толк возьми: убить - это только в
  первый раз трудно... А воды-то много утекло, всему научиться было время...
   Стахеев подавленно молчал, как бы боясь взглянуть на Василия.