рохот обваливающегося свода.
  
  
   Стахеев выбрался на дно шурфа, держа в руке тлеющий факел. Принялся
  изо всех сил дуть на него. Но огонь не разгорался. Тогда Иннокентий
  растеребил берестяную обертку и стал снова раздувать обуглившиеся кольца.
  И пламя, наконец, охватило кору.
   Подняв факел над головой, Стахеев осмотрел стены, уходившие вверх. Но
  редкий крепеж был таким трухлявым, что нечего было и думать о том, чтобы
  взобраться по нему к ярко голубевшему в вышине выходу.
   Тогда Иннокентий сдернул с себя гимнастерку и подпалил ее, а потом и
  вовсе обернул затлевшейся тканью факел. Удушливый дым заполнил все
  пространство шурфа.
   Задыхаясь от кашля, вытирая кулаком обильные слезы, Стахеев смотрел
  наверх. И когда в голубом пятачке появилась чья-то голова, громко сказал:
   - Это я, Стахеев.
   И подземелье подхватило его слова, разнесло по закоулкам штреков.
   В отверстии шурфа появилось еще несколько голов.
   - Живой, Кешка?
   Иннокентий узнал голос Панова. И вполголоса проговорил:
   - Живее не бывает. Спускайтесь с лопатами. Я тут вам шестерых
  судариков приготовил. Да в тот штрек, что с журавлем - ближний к лесу, -
  туда кого-нибудь отправьте - там еще двое сидят.
   - Тех уже вытащили, - голос Гончарова звучал радостно, с какими-то
  мальчишескими нотками.
   Стахеев сидел на бревне возле барака, еще какой-то час назад
  служившего