стой белесый
  туман. "Кермадек", как скорлупку, швыряло на подводных приливных течениях.
  Несколько раз поднимался сильный шторм, видимость даже на большой глубине
  была нулевой, и погружение приходилось откладывать. Бывали и такие дни,
  когда вокруг "Такацуки" кружили иностранные сторожевые суда. От ежедневных
  погружений кожа Онодэры посерела, щеки запали, воспалились глаза. Даже
  побриться порой он не успевал. Начали мучить боли в суставах и бессонница.
  Сказывалось и напряжение от того, что "Кермадек", хоть и незначительно, по
  все же отличался от привычного "Вадацуми". Но больше всего изматывало
  однообразие. Ежедневные погружения на семь-восемь тысяч метров на
  крохотном, словно буй в бушующем море, батискафе. По командам профессора
  Тадокоро Онодэра маневрировал, включал прожекторы, пускал подводные
  осветительные ракеты, делал фотоснимки, перематывал видеопленку, опускал
  за борт и на дно измерительную аппаратуру... На больших глубинах
  температура понижалась до плюс двух-трех градусов по Цельсию, от
  измерительной аппаратуры веяло ледяным холодом, после каждого погружения
  приходилось обновлять осушители, иначе внутри гондолы все делалось мокрым.
  К тому же в наспех переоборудованной гондоле, до отказа заполненной
  всевозможными приборами, негде было повернуться, а каждое погружение
  длилось несколько часов. Естественно, Онодэра вконец измотался и
  физически, и душевно.
   - Смотри, береги себя, - озабоченно говорил