улыбкой, на несколько секунд отвлекся. Случайно оглянувшись,
  премьер увидел, как он улыбается пустому пространству, в котором никого не
  было.
   И тогда премьеру открылось нечто жестокое, как бы застывшее где-то на
  полпути между привычной улыбкой губ и ледяным холодом глаз... А за этим
  холодом - трагическое одиночество, выскользнувшее вдруг наружу, как рукав
  грязной нижней рубашки из-под белоснежного крахмального манжета.
  Захотелось не видеть этого. Премьера больно кольнуло ничем не объяснимое
  чувство вины, словно он ненароком подсмотрел, как президент справляет
  естественную нужду.
   В этот момент премьеру показалось, что он видит самого себя, давно и
  беспрерывно страдающего от такого же нечеловечески уродливого одиночества,
  подметить которое могут только люди одинакового положения, и то пользуясь
  особым ключом...
   Премьер продолжал сидеть, откинувшись на спинку кресла, и думал, что
  сейчас у него, наверное, такое же лицо, какое было тогда у американца.
  Безобразное лицо старой колдуньи с жесткими, но нечеткими чертами... В те
  времена японскому премьеру было гораздо легче, чем американскому
  президенту. Тогда Соединенные Штаты Америки завязли в болоте безобразной
  войны, и от решения президента зависела жизнь десятков тысяч как его
  соотечественников, так и их противников.
   Однако теперь он очутился в более сложном положении... Премьер всей
  рукой потер свой далеко не свежевыбритый влажный подбородок. Страна,
  именуемая