метил, что хотя он шагал в такт ее шагам, да и шаги его были, как ему казалось, гораздо шире, все же стал заметно отставать. Он пошел быстрее, но скоро стройная фигурка стала опять удаляться от него. Что за чертовщина?! Ведь она шла, будто бы совсем не торопясь? Да карается ли она земли?!
   - Айшат! Погоди! Куда же ты так спешишь? Не бойся меня! - крикнул Басаргин, догнал ее и попробовал задержать ее за руку. Но чеченка словно скользнула между его пальцев и освободилась.
   Вот и лес. Деревья зашумели, точно зароптали. Басаргину показалось, что они обсуждают эту сцену, но не понимают, что происходит. Шумят листвой, все переиначивают на свой лад, шепчут не правду, лгут. Особенно откровенно врала осина, дрожа от возбуждения.
   - Что же это делается?! - воскликнул он. - Что же ты делаешь со мной, Айшат? Остановись! Дай сказать тебе слово, дай поглядеть в твои глаза!
   Но она шла легко, не оставляя следа. Кусты и деревья запросто пропускали ее, а Басаргина ветки больно хлестали по лицу. Временами ему казалось, что он следует за виденьем, миражом, так легка и прозрачна была Айшат.
   У ручья она остановилась. Лесная вода была выбрана ею в свидетели. Поручик, как зверь, продрался сквозь кустарник и остановился, тяжело дыша. Глаза Айшат были больше ее лица, больше весеннего леса и утреннего неба. Они были больше жизни.
   - Довольно, Айшат, - сказал Басаргин, переводя дух, - давай поговорим. Только вот поймешь ли ты меня? Но глубину чувств можно понять, и не зная языка. Ведь так? Тогда выслушай меня. Да, я заигрался в эту странную игру, правила которой не я придумал, и роль тоже написана не мной, а другим. Чудак! Как слабоумный идальго из Ла-Манча, я начитался романов, только не рыцарских, а русских, кавказских. Я упорно примерял к себе образ Печорина, играл, переигрывал. Мне казалось, что только такая жизнь достойна моей души, жажда действия, избыток чувств, но обреченных на пустое кипение,