ов опять услышал имя спасенного им горца. Произнеся это, девушка с необыкновенной для ее хрупкого тела силой притянула поручика к себе и поцеловала его в губы.
   - Моя Айшат! - воскликнул пораженный в самое сердце Басаргин. - Не говори мне ничего! К чему слова? Моя Айшат!
   - Отпусти ее! - вдруг раздался над ними громкий голос. - Ну?!
   Басаргин отпрянул назад. Всадник в нескольких шагах от них едва сдерживал волнующегося коня. Прямо в грудь поручику смотрело черное дуло ружья.
   - Фома?! - вскрикнул поручик, и тут же прозвучал выстрел.
   Басаргин упал у ручья. Он увидел тонкие, в белых чулках ноги коня, испуганно переступавшие и скользившие по мокрым камням. Последним усилием он поднял голову, чтобы увидеть Айшат. Как был велик мир! Как долго двигался по нему его взгляд! Как вдруг выросли детали и перемешались краски! Но еще можно ее увидеть. Ее краска - черная. Самая черная на свете. Вот она! Или это черная тень всадника нависла над терским бродом? Он слышит тяжелую поступь его коня. Черная тень покрыла лес, ручей, помедлила в двух шагах и наконец накрыла Дмитрия Басаргина...
  
  ***
  
   Дожили до лета.
   Без мужчины в доме жить очень трудно. Ладно, им-то еще повезло - дом целый остался. Ни бомба, ни снаряд не попали, хвала Аллаху. А выбитые стекла - это ерунда.
   По северной окраине села, по которой федералы били с особенным остервенением, там пятнадцать домов вообще в труху разнесло.
   А какой дом у Ахмета Зелимханова был! С двумя балконами да с летней верандой. Двух цветов - красного и белого кирпича. Фугасной стокиллограммовой бомбой этот дом - все равно что по спичечному коробку тяжелым молотком... Хорошо, жена и дети дяди Ахмета в погребе сидели, а не в подвале. Их бы и не раскопали потом...
   А в дом Доки Бароева, двоюродного дяди Айшат, гаубичный снаряд попал. Полдома стоит, а полдома в груду кирпича превратилось. Тоже, такой дом был! Отец дяде Доке помогал