ла себя за ногу... Но тут же отдергивала руку в ужасе, что кто-то может заметить ее. Ведь она знала, что такие мечты - большой грех. Что за такие мечты ей не попасть в рай...
   И она резко вставала и, озираясь, не подсматривал ли кто за ней, спешила назад в село, на развалины.
  
  Глава 8
  
   ...Сядь, мой ворон, над могилой,
   Вздох мой праху передай;
   А потом к подруге милой
   В древний терем ты слетай!
   Если ж грозный рок жестокий
   Мне судил ее не зреть,
   Ворон! Из страны далекой
   Для чего назад лететь?..
   В.И. Карлгоф
  
   Надтеречная линия никогда не слыхала такого. Чтобы казак из ревности к пленной чеченке застрелил офицера и теперь прятался по лесам и горам, как дикий зверь! Может, какая старинная песня накликала? Только и песен таких никто не помнил. Может, бабка Серафима скажет, откуда надул ветер такую лихость в станицу Новомытнинскую? Или дед Епишка по ломоте в старых костях определит?
   Только и без бабкиных примет и дедкиных болячек известно, чья это черная ворожба. Вот она, окаянная, стоит, глядит на всех. А из глаз ее черная душа кажется! Смерть и разлуку она уже накликала, чего же еще ей надобно? Чем еще утолится змеиная ее душа? Кого еще заманит она в черную бездну своих глаз? Стоит, как правая, глаз даже бесстыжих не опустит!
   Так уйди ж ты, супостатка! По-хорошему уйди! А по добру не хочешь? Так пропади ты пропадом, змеюга гремучая! Мало тебе казака самого лихого да офицера-барина самого богатого? Что же ждешь ты? Каких гостинцев тебе? Может, шашки казацкой? Только возьмет ли ее, ведьму, шашка простая? Гурда тут нужна заговоренная и молитва проверенная. А рубить эту нечисть надо крест-накрест, да кровь собрать до капельки, да сжечь ее на костре до полной луны. Иначе так и будут чернить души казацкие эти глаза окаянные...
   Айшат, как могла, жестами передала первым встреченным ею казакам о происшествии на ручье. Нашли хорунжего,