й аул. Отсюда виден был дымок, похожий на туман, но не правильный, рваный, человеком замешанный. Значит, правильно шел Фомка: между аулов мирных и немирных, теперь уж ему, беглецу, все равно. К тому же для одинокого казака мирных аулов не бывает.
   Если бы еще тропинка пошла по склону, в обход, так нет - наверх полезла. Кому только такая нужна? Мало таких дорожек, по которым беглец может долго идти. Рано или поздно приходится ему сворачивать. Другие теперь у него пути, непроторенные.
   Плохо еще, что песен своих петь нельзя на чужой стороне, а чеченских он не знал. В самый раз сейчас бы затянуть хорошую песню старинную. Знал Фомка много песен и петь их умел с настроением. Больше всех любил он одну - о вещем коне.
   Ох ты гой еси, мой добрый конь,
   Конь - забава моя молодецкая
   И утеха ты моя казачья!
   Уж что же ты травы не ешь луговой
   И воды не пьешь ты ключевой?
   Али я на тебе сам тяжел сижу?
   Али сбруюшка моя ратная,
   Али фузеюшка с портупеюшкой?..
   Пропел Фомка тихо, полушепотом, на ухо своему коню. Но что значит песня казачья! Помянул воду, а она уже откликнулась. Бежит из-под скалы родник маленькой струйкой, с цыплячье горлышко, намыл в земле росточь, величиной с корытце. Напился Фомка и коня напоил, а потом только увидел кабаньи следы, ведущие в чащу. К источнику приходил вепрь и придет еще непременно. Ничего, душа заживет, а тело мы прокормим.
   Привязал казак своего коня подальше за скалой, в зарослях ирги, а сам прошел по кабаньей тропе в лес. Нашел себе ложбинку за пахучим, стелящимся по земле можжевельником, который дед Епишка называл казачьим деревом. Лег на прохладную лесную подстилку и опять загрустил. А в голове песня та же крутится, хочет до конца допеться, за коня вещего отвечает.
   Ты хозяинушка мой ласковой,
   Уж ты ласковой, мой приветливой!
   Уж ты сам на мне не тяжел сидишь,
   И не сбруюшка твоя ратная,
   Ни