вая с его хмурого служивого лица юнкерскую улыбку, не дарят правофланговому высокому красавцу многообещающие взгляды.
   Станичные девки стоят у дороги и, как заведенные, сплевывают шелуху семечек прямо перед собой. Молодые казачки всем своим видом хотят показать полнейшее равнодушие и даже легкое презрение к солдатне. Только старики на завалинке вдруг заспорили, вспоминая, в каком чине был Ермолов, и за что его государь домой отослал. - Эй, станичница, мякитишки-то отряхни! - кричит Артамонов, конопатый солдатик, ротный балагур и запевала, плотной казачке. - Гляди, всю красоту свою заплевала! Смотреть тошно!
   - А ты не смотри, черт рябой! - кричит девка, все-таки лениво стряхивая с высокой груди шелуху. - Сам-то - плюнуть не на что! Вот и займалишь...
   Артамонов непременно бы солоно ответил ей, если бы вдруг в воздухе не запахло кашей. Солдаты потянулись к походной кухне, на ходу развязывая кисеты, мешая к кухонному дыму табачный.
   - Что ж ты, Пахом, кашу не караулишь? - ворчат солдаты. - Подгорела, кажись! Что ж не мешал?
   - Да мешал я, братцы! Бог свидетель, мешал! - оправдывался кашевар. - Это все энта ведьма кашу сглазила. Глядите, глаз какой черный! А я мешал...
   У плетня стояла статная казачка с глазами, черными как агаты, и с усмешкой смотрела на мужицкую стряпню.
   - Ну давай своей каши подгорелой, сглаженной, - говорил Артамонов, подставляя котелок. - Не жалей, Пахом, клади с верхом!
   Солдаты, вполне удовлетворенные объяснением кашевара, оживились, застучали котелками, загоготали, кивая на черноглазую. Жестами они приглашали ее отведать их простой солдатской еды.
   - Агашка! - раздался с ближайшего двора строгий женский голос. - Что встала, дылда?! Тебя куда послали? Весь век тебя ожидать?
   Казачка вспыхнула, встрепенулась, и всем сразу стало видно, что она совсем еще молоденькая девка. Но особую щегольскую казацкую походку она уже усвоила. Несколько