оположный берег уже недалек, рукой подать. Вон и Айшат на берегу стоит, чадру откинула, чтобы лучше видеть.
   Тут кто-то опять позвал его. Обернулся Фома. Сидит на камне офицер, тот самый, им застреленный.
   - Вот и свиделись мы, Фомка, - говорит грустно и спокойно. - Поймали тебя, судили или во время погони застрелили?
   - Нет, ваше благородие, жив я покуда, чего и вам желал бы, - сказал Фомка и подумал, что нехорошо сказал, обидно.
   - Какими же тогда судьбами? - спросил Басаргин. - Что не жилось тебе на берегу? Разве плохо казаку на воле?
   - Видать, мало мне было воли, потому и пришел к вам. Вы уж меня простите. Сами вы на смерть шли, как зверь на охотника выскочили. Не окажись я тогда у ручья, может, и не стал бы стрелять. Только вы не думайте, ваше благородие, я здесь проездом. Перейду вот на ту сторону, только вы меня и видели.
   - Очень жаль, - усмехнулся Басаргин. - Здесь у нас все по-простому, без чинов и званий. Вон и татары рядышком сидят, только, замечаешь, в другую сторону смотрят? На Мекку свою, должно быть. А вот рядышком камень свободный. Знаешь, для кого бережется?..
   Второй раз дрогнуло казачье сердце-. Застывший поток колыхнулся, напружинился, но в последний момент задержался.
   Вот и Айшат. Стоит на берегу, приветливо смотрит. Никогда она еще так не смотрела! Прошел он по дну Терека, как Муса, и не поглотила его бурая вода, как войско египетского Фирауна. Вот она - злобится, сатанеет, как пес, который свой хвост поймать не может. Только не по зубам ей казак гребенской Фомка Ивашков, не по зубам! Теперь ничто нас не разлучит. Свел я воедино берега, согнул несгибаемое коромысло судеб. Все для тебя, люба моя! Все только тебе, сокровище мое! Скажи только - любишь ли ты меня?
   Черная бездна глянула вдруг на Фомку глазами Айшат.
   - Ненавижу тебя и весь твой род! - пронеслось над рекой, и даже клокотанье Терека оборвалось. - Сгинь, проклятый гяур!