руг присядет, замрет, руку левую в велосипедной перчатке поднимет и свистнет иволгой - фью-фью-тень-фью... Потом рукой махнет - все в порядке... И снова - идем...
   У речки, где зеленка подбиралась к самой воде, они с Хохлом посидели весь день. Почти до темноты, как Лека велел. В бинокль оглядели все дома, которые было видать. Всех обитателей селенья, которые остались.
   Видели и Айшат, как она приходила купаться. В трех шагах от них плескалась и не заметила. Рубашку верхнюю сняла, платок развязала, оголила плечи...
   Гоча покосился на Хохла... У того аж кадык на веснушчатом горле ходуном заходил, как бабу захотел... Но сидели молча - ни звука. Не велел Лека ни с кем в контакт вступать.
   Только уже подходя к стоянке отряда, Хохол не вытерпел, сказал:
   - Гарна дивка та, шо купалася, у мэнэ колом увстал...
   Гоча только усмехнулся. Ему Айшат была глубоко безразлична.
   Доложили командиру. Доложили и про то, как Айшат купалась в реке. А от себя Гоча доложил и про то, что Хохлу хотелось бабу.
   Лека молча выслушал. А через полчаса вызвал к себе обоих хохлов. И Степана, и Тараса.
   Гоча очень удивился, когда назавтра, в повторную разведку послали двоих хохлов. А его, Гочу, не послали.
   Хохлы долго шептались о чем-то с командиром, а потом переоделись в русское - в хэбэшки и береты МВД... Переоделись и тихо ушли.
   В отряде не принято много болтать. Да и некогда. Дел много...
   Айшат едва живая доползла до дома. Ноги не шли. Ноги только волочились. Едва-едва. И кричать она не могла. Губам было больно. Они распухли, и набухли, словно налитые изнутри каким-то твердым воском. Она не могла говорить. Только выла:
   - А-а-а-а... - И снова:
   - А-а-а-а....
   Айшат подползала к своему дому и думала о том, чтобы только не попасться на глаза Сажи. Только бы не попасться... И все же потеряла сознание. От боли и ненависти. От ненависти и от позора.
   И мать,