о и торжественно, и на душе такая благодать, что мне, старухе, и помирать не страшно. А выйдешь из церкви - вокруг та же Божья красота, на всем белом свете. Птицы, звери, деревья, травки, на них кузнечики - все радуется. Да что я говорю! Сама все увидишь, красавица ты моя...
   Поняла ли Ашутка, что говорила старуха, только подскочила вдруг, обняла ее за плечи и голову свою смоляную на высохшей груди старухиной спрятала.
   - Нана, нана, - говорит, и смеется, и плачет.
   Тут уж только пес не поймет, что это мама означает по-чеченски. Посидели две бабоньки - старая и молодая, - поплакались каждая на своем языке, и пошли хлопотать по хозяйству.
   Говорила, что смерти не боится, но не хотелось теперь старухе Хуторной помирать. Теперь-то при такой помощнице и виноград снимут, как люди, и чихирь продадут по осени. Там, с Божьей помощью, коровку ладненькую прикупят, а то и буйволицу. А может, и Акимка из похода добра трофейного привезет. Гляди ведь, каким он теперь джигитом ходит. Не хуже дружка своего горемычного Фомки Ивашкова. Пусть девки мокрохвостые брешут, что с бабами пужлив он. Вот вернется из набега с полными саквами добра, а может, Господь сподобит, так и орден заслужит от государя батюшки. Тогда эти лягухи языки-то свои и поприкусывают, сами будут к Акимке ластиться, а ему все нипочем. Потому как другая у него зазнобушка.
   Только стала загадывать старуха на Ашутку, как та враз переменилась. Села в самый темный угол, голову обернула платком, словно в хате их песчаная буря. Сидит оцепенело, позабыв и про корову, и про лепешки.
   Попробовала старуха подойти, заговорить с ней ласково, не подпускает к себе, шипит, как одичалая кошка, руку перед собой выставляет. Словно бес в Ашутку вселился! А не она ли вчера наной старуху назвала, обнимала ее, слезами платок ее вымочила? Будто подменили девку!
   Пошла бы к бабке Серафиме - травок у нее каких попросить, заговор узнать, - но была