воспитанным. И чужак, хотя и говорил по-французски, и кланялся непринужденно, но тут же бывал разоблачен и отторгнут Басаргиным как существо чуждое и смешное.
   Теперь дошла очередь быть чуждым и смешным самому Басаргину в глазах молодой казачки. Он это и прочитал в ее взгляде, но понял по-другому. "Веселая, видно, девка, хохотушка", - решил он и хотел улыбнуться ей в ответ. Но, вспомнив что-то, послал ей только равнодушно-холодный взгляд.
   - Федор, чаю бы с дороги? - сказал он своему слуге, малому неопределенного возраста и с таким же выражением лица.
   - Сию минуту никак не возможно-с, Дмитрий Иванович, - послышалось из распахнутых дверей хаты, куда Федор заносил барские вещи. - Сначала надо поклажу в дом занести, да по местам уложить. А то хватишься, а чемодана и нет. Народ здесь, известно, какой! Хоть и бают, вроде, по-нашему, а относительно чужого добра - те же абреки, прости Господи. Из-под носа уведут... А вы: чай, чай! Глотнуть не успеете, кружку горячую упрут...
   На самом деле Басаргину не хотелось чаю, он просто не знал, куда себя сейчас деть. Заминка какая-то с ним произошла. Встал вот посреди двора, мешая суетливому Федору и спешащим по хозяйственным делам казачкам, а самому вдруг стало так тягостно на душе, причем беспричинно. Это продолжалось всего только какое-то мгновенье.
   - Все правильно, - сказал сам себе Басаргин. - Так оно и. должно быть. Скука среди суеты, и одиночество...
   Надо было проведать лошадей, особенно своего любимца - гнедого с белыми чулками, настоящего кабардинца, купленного неделю назад за бешеные деньги. Но упорно не сбивавший цену черкес тогда сказал:
   - Почему дорого? Что говоришь? Пробовал купить ветер? Пойди - попробуй! Я тебе не лошадь продаю, а ветер...
   Такая лошадь ему и нужна была как воздух. Завтра на рассвете он в бурой черкеске, того самого цвета, который скрывает кровь от торжествующего врага, на гнедом с белыми чулками