ять"! Так нельзя, Ахмаз! Не по-божески это...
   - Молчи, Федор! Джигит учить? Баба учить! Ахмаз помнить Басарг-хан... Ахмаз помнить Фомка...
   Он порывисто вышел из хаты, вскочил на коня. Федор вышел на крыльцо его провожать.
   - Постой, Ахмаз, погоди! - закричал вдруг Федор и побежал обратно в хату.
   Скоро он показался с толстой книгой в руке.
   - Прими от меня на добрую память, - сказал он, стараясь сдержать слезы, отчего лицо его гримасничало и дергалось. - Вряд ли уж когда свидимся еще. Прощай, Ахмаз!
   - Прощай... Пятница! - послышалось ему уже из за плетня.
   Федор смотрел вслед быстро удалявшемуся всаднику. Теперь вот оставалось кое-что поделать на могилке Дмитрия Ивановича, а там можно и домой. Вроде все он уже сделал. А этот, басурман, ваварец, Пятницей его назвал! Вот выдумал! А ведь кто же он есть, как не Пятница? Пятница и есть! Только как жить на свете Пятнице без Робинзона Крузо? Как жить на свете?
   А в это время к Тереку подъезжал горец. По всему - по выправке, по посадке, по манере править конем - опытный глаз признал бы в нем лихого джигита. Все у него было по тогдашней кавказской моде, все соответствовало требованиям того лихого времени. "Типичный горец, джигит середины девятнадцатого века", - сказал бы профессор, знаток кавказской войны, перед макетом или картиной через многие десятилетия своим студентам, тыкая указкой в характерные детали. Одно только он не смог бы никогда объяснить - откуда в надседельной сумке этого горца был роман Даниэля Дефо "Робинзон Крузо".
   Ахмаз возвращался назад в свою горную страну. Простую думу вез он с собой в седле. Недавно он узнал, что нет больше у него кровников, некого ему теперь опасаться по ту сторону Терека. Четыре года он жил с глазами на затылке, прислушивался, оглядывался даже рядом с родным аулом. Он так сроднился за это время с чувством гонимого охотниками зверя, что изменилась даже его посадка на лошади.