догнала оказию, следовавшую в крепость Нагорную, а потом в Ставрополь. На ухабах она подпрыгивала, и толстый пристав заваливался на Федора. Парамон Петрович чертыхался, Федя же сносил все безропотно.
   - Что же, братец, - Устюгов решил развлечь себя дорожной беседой, хотя бы с мужиком, - понравилось тебе здесь на Кавказе?
   - Везде люди живут, ваше благородие, - вяло отозвался, в очередной раз придавленный мясистой ляжкой пристава, Федор. - Хлеб едят, детишек рожают, душегубничают.
   - Это ты верно заметил. Жалко барина, братец?
   - А что же его жалеть, ваше благородие, - подумав, ответил Федор. - Ему же сейчас не больно, не холодно. Себя вот жалко...
   - Экий ты, братец! Себя же почему жалко?
   - А потому, что мне теперь жизнь не жизнь без Дмитрия Ивановича.
   - Вернешься домой, в имение. Женишься, детишек заведешь. Чем не жизнь?
   Парамон Петрович находился в приподнятом расположении духа по случаю удачной поездки и искренно хотел всем добра, ну почти всем.
   - Я, ваше благородие, с малых лет за Дмитрием Ивановичем ходил. Куда он, туда я. Мечтал я всегда об одном, чтобы подольше пожить рядом со своим барином, а помереть все-таки поране его. Боялся я этого пуще всего. А оно так и случилось.
   - Любил ты барина. Это хорошо, - заметил пристав. - А барин как с тобой обходился? Может, бил тебя, ругал?
   - Бить - не бил, ругать - поругивал маленько. А кабы и бил, так это его воля, а наше послушание. Только Дмитрий Иванович за всю жизнь меня пальцем не тронул. А поругивал в шутку. Мы же, ваше благородие, не поверите, с ним дружили...
   - Что такое? Что ты сказал? - подпрыгивая и от кочки, и от удивления, воскликнул Парамон Петрович.
   - Друг мне был барин мой... - проговорил бедный Федор, сам не понимая, что только что сказал.
   - Да ты в уме ли, дурак такой? Или ты совсем спятил от горя? - закричал возмущенный до глубины души господин пристав. - Говори,