олчала, потому что сказать больше было нечего.
   И завертелась перед ним, заглядывала в глаза, стараясь угадать, как следует вести себя дальше.
   Герман, наконец, начал кое-что понимать. Однако никаких эмоций не выказал. Только насупился и молча ждал, когда Муха освободит постель.
   Когда постель освободилась, художник завалился на нее, и Ева принялась стаскивать с него ботинки, как стаскивала, может быть, в этот вечер сапоги с Евиного отца ее мать. И не было больше роковой женщины Евы. Была простая баба, Анна Серебрякова, которая боялась остаться одна.
   Муха ушел по-английски, не прощаясь.
   С одной стороны было чем гордиться - наконец-то мужчиной стал! Другие после этого ходят целый год, раздувшись от важности, да цепляются ко всему, что движется, - чтобы закрепить и развить полученный опыт.
   Но Муха не раздувался и не бросал плотоядные взгляды на попадавшихся ему навстречу девушек. Наоборот, подумывал о том, что стоило бы уйти в монастырь. Подальше от мирских соблазнов и разрушенных идеалов. Верно сказано было когда-то: не сотвори себе кумира! Вот он сотворил и получил по носу. Кумир оказался пустышкой.
   Разум Мухи был в смятении.
  
  Глава 15
  
   Зачем в руке твоей кинжал,
   Дочь вдохновенного Востока?
   Младые перси панцирь сжал,
   И кудри девы черноокой
   Шелом безжалостно измял?..
   В.Н. Григорьев
  
   Когда Акимка Хуторной шел прогулочным шагом по станице, к нему всегда сбегались местные детишки, казачата. Ради Акимки они прерывали свои шумные игры и потому прыгали вокруг него уже чумазые, в запачканных травой и глиной рубашках - вылитые чертенята.
   - Акимка, Акимка! - кричали девочки. - Сделай нам куклу! Куклу сделай с ротом и глазами!
   - Нет, шашку, Акимка, шашку состругай! - кричали пацанята. - А еще коня с головой, кабардинца!
   Никого так не донимали в станице казачата, как Акимку. Разве что деда Епишку, чтобы он рассказал