а отпустить из рук уже не может. Смотрит и не насмотрится. Первым делом побежала к нане, старухе показать Акимкин подарок.
   - Ишь ты! - сказала бабка. - Даже волосики исхитрился прилепить! В аккурат ты - Ашутка. Только у куклы лицо твоего злей, а так одно лицо. Лучше этой куклы Акимка еще не делывал. Гляди ж ты! Даже на пальце колечко, будто и обручальное. Вот молодчик! Дед Епишка про Акимку говорит: мол, продавал бы он своих кукол и казаков на рынке, первым богатеем в станице бы был. А я так думаю, что сделает детишкам радость - и довольно. Что еще надо? А что надо, я тебе, Ашутка, скажу. Надобно, чтобы казак в набегах да в перестрелках этих душой не занемог. Кабы в церкву ходил почаще со мной, так и тужить не о чем. Господь бы душу не оставил. Так вчерась заместо церкви в набег ушли! Так я думаю, если детишки от его затей радуются, то и Бог радуется на небесах. Значит, не даст Акимке очерстветь, душой заплесневеть. Вот ведь и тебе радость доставил. Он же добрый, Ашутка, Акимка-то мой, ты присмотрись, золотко, присмотрись...
   Девушка вышла на крыльцо. Акимка увидел сразу три Айшат. Одна шла к нему, опустив глаза, другая - в виде длинной тени - уже коснулась его, а третья - была в руках первой. Акимка понял, что сейчас все и произойдет, все с ним случится: или жизнь его в траву упадет, или судьба на руки ее возьмет, как Айшат эту глиняную куклу.
   Айшат подошла к нему, подняла глаза, заслонив ими весь божий мир, и заговорила. Говорила она на плохом русском, вставляя чеченские фразы, помогая себе жестами, а главное, позволяя Акимке читать несказанное в своей душе, не пряча глаза. Говорила она долго, как никогда еще в своей жизни не говорила и не будет говорить. Ей нужно было многое рассказать казаку, чтобы он принял решение и, сказав свое краткое слово, решил ее судьбу.
   У нее были отец и мать, а еще три брата. Старший Шамсуди и два брата-близнеца Канти и Арби. Была война, но их аул был