отому все для тебя сделаю и никому в обиду не дам.
   Хотел обнять девушку, но не решился. Только пальцев ее коснулся и долго помнил это прикосновение. Пока по станице шагал - помнил, на околице, поскотине, лесом шел - все помнил. А к месту условленному стал подходить, другого касания рука запросила.
   Луна уже посеребрила небольшую полянку, что звалась Сорочьей пустошью. Большой ветер уже ушел в ногайские степи, а малый ветерок играл серебристыми клинками трав. Птицы ночные перекликались отрывисто. Частили только кузнечики, не вынося тишины и пауз между звуками.
   Акимка вступил в лунный свет поляны, как на льдину. И сейчас же с другого ее конца показалась фигура его соперника. Положив ладонь на рукоять шашки, Акимка пошел ей навстречу. Плохие мысли лезли ему в голову, глупые. Думалось, вдруг бывший его дружок пальнет из ружья или из пистолета, как в того поручика. Чего ему теперь! Ведь не казак уже, а абрек. С абрека станется. Сам, однако, ружья не взял.
   Сходились, и каждый хотел пройти больший путь, как бы показав противнику, что не боится, и схватиться торопится. Сошлись ровно посередке.
   - Повремени, Акимка, рубиться, - сказал Фомка. - Сначала скажи, что это ты про судьбу Айшат говорил. Надо мне это знать.
   - Не все я понял, Фомка, - признался Хуторной. - Что смогу, то расскажу. Отцу ее сон был вещий, что род их сгинет бесследно. Пошел он в город этот священный...
   - В Мекку, что ли?
   - Вот-вот. Там ему ангел предстал. Сказал, что все погибнут, одна Ашутка спасется через иноверца.
   - Так я этот иноверец, Акимка! - закричал Фома. - Разве ты не понимаешь, что я этот иноверец!
   - Какой же ты иноверец! - Акимка даже рассмеялся. - Ты же одной с ней веры. Как ты говорил? Ла иллаха... Мухаммадун... А потом еще одно предсказание есть. Иноверец этот должен был явить подобие Айшат, еще одну Айшат.
   - И что же? Ты явил?
   - Явил.
   - Брешешь красиво!