о!
   - Что брехать! - обиделся Акимка. - Куклу я сделал, ты же знаешь, я люблю их мастерить деткам на забаву. Сделал точь-в-точь как Айшат. Вот еще одну и явил.
   - Все, хватит! - крикнул Фома. - Сейчас и я явлю второго Акимку. Перерублю я тебя на две половины по-дружески!
   С этими словами он выхватил из ножен полосу лунного света и пустил ее петлями вокруг себя. В таком смертельном коконе он и двинулся на Акимку. Тот же наоборот шел, держа шашку неподвижно, заложив вторую руку за пояс черкески.
   Когда свист Фомкиной шашки заглушил трескотню кузнечиков, Акимка сделал быстрый шаг, и оба клинка - летающий и неподвижный - встретились. Не успели искры упасть в траву, как шашки лязгнули еще раз и разлетелись в стороны.
   - Молодца, друже! - похвалил удивленный Фомка. - Сколько показывал тебе эту загогулину, ничего у тебя не выходило. А теперь - даже глазом не моргнул! Славный ты стал рубака, Акимка! Любо, казаки гребенские! Зарубить тебя потому еще славнее! Детям своим рассказывать буду, какого казака одолел.
   Акимка смолчал, но шашка его ответила. Рванулась с места и вместе с лунным светом рубанула наискось. Фомка едва успел уклониться, даже отвечать не стал.
   - Знал я, что в молчунах да задумчивых большая сила, - сказал он. - Не ошибался, стало быть. Вот тебе и мертвяк!
   Хотел он вывести Акимку из равновесия, чувствовал, что с уверенным, расчетливым казаком ему совладать нелегко. Акимка и вправду закипел, крутанул шашкой, вывернул ее ухарски. Клинки на этот раз встретились почти над травой, разошлись в разные стороны, но когда уже опять собирались скреститься, будто бы сгустившийся лунный свет взметнулся между бойцами и тут же упал в траву, перерезанный в двух местах казачьими шашками.
   Платок, брошенный Айшат между сражающимися бойцами, даже не был ими замечен. Здесь, на линии, не действовали горские обычаи, когда платок женщины мог остановить кровавую схватку.