Акимка почувствовал, что слишком увел в сторону клинок и никак не успевает вернуть его назад.
   Он прыгнул в сторону, но чуть раньше перед глазами сверкнула холодная молния и обожгла левое плечо. Наплевать! Правая рука - рубака. Наплевать!
   Но по торжествующему вою Ахмаза казак понял, что дело его плохо, и с каждой минутой ему будет все труднее. Вот и сейчас предательская змея поползла по его ногам, обвиваясь вокруг них и мешая Акимке двигаться.
   - Гляди, Акимка, - услышал он знакомый до боли голос над самым ухом, - татарин после удара наискось всегда клинок подкручивает и понизу возвращает с петелькой. Красуется! А ведь он, провалившись, так и пойдет по накатанной, не успеет оправиться. Гляди же, Акимка...
   Задержал, как мог, Акимка уходящие из него силы, вырвал шашку из боя и тут же вернул ее с другой стороны, чувствуя, что летит, словно ветер в незатворенное окошко.
   Полуотрубленная голова аварца мотнулась в бок, тело, секунду назад прыгавшее в дикой ярости, сразу обмякло и рухнуло в траву. Только ноги его еще продолжали незаконченный боевой танец.
   Тогда Акимка зачем-то оглянулся, но сзади никого не было. Но он махнул кому-то невидимому окровавленной шашкой и крикнул:
   - Спасибо тебе, Фомка! Дружок ты мой единственный!..
  
  ***
  
   Митроха приехал в Москву поездом. Вместе с мамой. На самолет ему пришлось бы доплачивать, потому как в госпитале выдали документы только на жесткую плацкарту. А у мамы - и вообще... За свой счет. У нее деньги кончились еще месяц назад, и она как-то устроилась при госпитале санитаркой или уборщицей, чтобы совсем не пропасть. Митроха уже неделю как ходил без костылей, только с палочкой, и не быстро. Левая с протезом получилась теперь на два сантиметра короче, и его пошатывало при ходьбе, словно старый хлебный фургон на неразъезженной колее.
   Москва встретила еще не растаявшим снегом, вольным воздухом и многообещающим мартовским