. Слышал я, что невеста уронила обручальное кольцо, а это, как мы знаем, очень плохая примета. Только колечко это не упало на пол, а юркнуло в широкий рукав Акимкиной праздничной черкески. Бабка Серафима сказала, что примета все равно нехорошая. Дед Епишка ответил, что несостоявшаяся плохая примета еще лучше хорошей, и так возразил бабке Серафиме, что батюшка выгнал обоих стариков из церкви.
   Обо всем этом мне хотелось расспросить, чтобы закончить эту давнишнюю историю. Но спрашивать глухую старуху, которая то и дело выходила во двор, было только мучить себя и ее. Ждать казака Акимку, с которым я когда-то был в приятельских отношениях, я уже не мог. Вон опять идет посыльный, которому за каждую мою просьбу еще повременить с отъездом достается от сотника.
   Встретить же Айшат я боялся. Кто знает, не сразят ли и меня тоже ее удивительные черные глаза? Не заставят ли и меня скакать по ту и эту сторону Терека, стрелять из ружья и махать шашкой? Жизнь же свою мне переделывать уже не хотелось.
   Если же она постарела и выцвели от родов и забот ее прожигающие душу очи, то и вовсе незачем с ней встречаться. Лучше уж помнить ту самую Айшат с глазами пугливой оленихи и голосом горного ручья.
   Да и какое может быть окончание этой кавказской истории, как не это? Вот оно бежит босыми ножками по двору с куклой в руках, вдруг останавливается и смотрит на меня, словно олененок из кустов. Ашутка, Ашутка...
  
  ***
  
   На этом три тетради, спасенные Айшат от майора ФСБ, заканчивались...
  
  ***
  
   Айшат села в электричку, отходящую в Подольск. Пассажиров было много. Воскресный погожий день. Да еще и этот фестиваль с модными русскими артистами!
   Кружилась голова.
   Она едва дошла от машины, на которой ее привезли Беркут с Москвичом.
   Едва дошла по платформе до второго вагона, куда велел сесть Москвич - этот их самый главный, которого боялся даже Беркут.
   Голова кружилась, все плыло