ю эту историю. Хотя вряд ли в этом была необходимость, так как кровная память у чеченцев точнее всяких литературных записок.
   Была богатая чеченская свадьба, за что Маша получила выговор по комсомольской линии, правда, без занесения, потому что райком комсомола в последний момент решил, что такие формы агитации среди чеченцев тоже "имеют место быть". Но через два месяца Азиз Саадаев с первой партией дойзал-юртовцев ушел на фронт. Секретарю же комсомольской организации Марии Саадаевой предстояло решать кадровую политику уже в условиях военного времени.
   Потому в этот летний день она сидела во дворе дома Мидаевых и разговаривала с молодой чеченской девушкой Айшат.
   - Айшат, поверь мне, я тоже уважаю традиции и обычаи чеченского народа, - говорила статная белокурая красавица Мария, похожая на сказочную богатырку Синеглазку. - Но сейчас, когда на нашу Родину напал сильный и коварный враг, мы должны забыть... на время эти красивые древние законы. Сейчас у нас один закон, одна цель - победить фашистскую гадину, а потом уж мы разберемся...
   Мария смотрела на Айшат, а та сидела, опустив глаза, чуть скосив их в сторону, будто ожидала окрика сзади.
   - Ты пойми, подруга моя, - продолжала комсомольская богиня, - сейчас каждая пара рабочих рук на счету. Скоро на конезаводе не останется ни одного мужчины, даже старого конюха Сайда заберут на фронт. Ведь враг уже подходит к Кавказу. Это ты должна понимать! А фронту нужны наши кони. Вчера вот на заводе зачитывали письмо бойца из красной казачьей дивизии. Он пишет, что конь буденновской породы спас его от смерти и вынес из-под огня, когда их контратаковали немецкие танки. Даже само имя Семена Михайловича, которое носит лошадиная порода, вдохновляет красных джигитов на подвиги... Что ты молчишь, Айшат? Ты слушаешь меня?
   - Слушаю, - послышался певучий голосок.
   Саадаева тяжело вздохнула. Надо было захватить с собой письмо красного казака.