нала от отца только перед самым вылетом из Москвы.
   Дядя Руслан был здесь каким-то республиканским министром и заведовал всеми деньгами, отпускаемыми на строительство по федеральным программам. Дом у дяди Руслана был трехэтажный. Большой. Окруженный высоким кирпичным забором, с улицы он казался маленьким - только одна крыша виднелась с проезжей части.
   Однако это был хорошо продуманный оптический обман, так как архитектор точно рассчитал глубину, на которую он отнес строение в сад, подальше от отгороженной забором дороги. Таким образом, с улицы, из-за крон высоких плодовых деревьев, был виден только кусочек крыши...
   - Мне нравится ваш дом, дядя Руслан, - сказала Айсет, когда, переодевшись, спустилась к накрытому на веранде столу.
   А дяде понравилась ее подсмотренная в Лондоне манера одеваться - юбка поверх джинсов, зеленый платок хиджаб, накрученный вокруг головы и глухо закрывающий шею.
   - Ты молишься, как положено? - спросил дядя.
   - Я хожу в мечеть по праздникам, - уклончиво ответила Айсет.
   - Молиться надо пять раз в день, - назидательно сказал дядя и, погладив воображаемую бороду, улыбнулся. - Я тебя помню совсем-совсем маленькой, когда ты родилась...
  
  ***
  
   Дядя все и организовал.
   На следующий день с утра за Тенгизом и за Ленкой заехала закрепленная за ними министерская "Волга". Айсет с двумя дядиными охранниками ехала в "мерседесе", оснащенном кондиционером.
   До лагеря было минут сорок езды.
   Дядя обо всем договорился, и в лагере их встретили, как самое высокое начальство из какого-нибудь Европарламента или международной комиссии по правам человека.
   В лагере было пыльно, грязно и отвратительно пахло хлоркой, которой из опасения болезней засыпали помойки и общественные туалеты.
   Айсет зашла в такой туалет и ужаснулась...
   - Тенгиз, мы, пожалуй, начнем снимать с этих помоек и с туалетов, - сказала она, в грустной задумчивости