жал наш чеченский брать. Ичиги надевать, горский обувка больно хорош. Салман тише ходить, быстрей ползать...
   - Разрешаю, - согласился Артамонов. - Ты, джигит мой родной, хоть индейцем нарядись, но достань мне полковника этого. Ты погоны запомнил? И главное - не уши принеси, а "языка"! Смотри - не перепутай...
   Целые сутки Артамонов занимался только тем, что смотрел на один молчащий телефон и матерился перед тем, как ответить в другой, который верещал начальственно каждый час. Говорить капитану было пока нечего:
   - Еще нет... Есть, доложить... Слушаюсь... Никак нет... Есть, принять все меры... Слушаюсь...
   А под утро, когда стало предательски быстро светать и последние островки полноценного, любимого разведчиками ночного мрака сохранялись только в глубине траншей, заверещал наконец полевой телефон, и с передовой доложили, что Бейбулатов притащил не просто полковника, а настоящего штандартенфюрера СС.
   Через полчаса Салман, пыльный, с запекшейся под носом кровью, докладывал Артамонову. Толстый эсэсовец ворочался на табурете в углу блиндажа, как дикий кабан.
   - Как же ты такого борова один дотащил? - спросил майор.
   - В горах зверь большой таскать, - ответил Бейбулатов. - Салман привыкать. "Язык" сам спешил. Салман его резать мало. А он спешил.
   - Как резать?
   - Кинжал резать. Сало много, больно мало. Ползти быстро.
   - Ладно, родной ты мой, - сказал Артамонов. - Иди отдыхай, джигит. Орден ты себе уже заработал. Не знаю, как там у вас, горцев, принято, только дай-ка, друг ты мой, обниму тебя!..
   После этого случая не только командир дивизионной разведки капитан Артамонов заступался за "абрека", но и сам командующий армией распорядился, чтобы чеченского разведчика не трогали, пусть воюет как умеет. И добавил: мол, всем бы так уметь воевать как сержант Бейбулатов.
   Так в дивизионной разведке с позволения начальства появился свой штатный абрек, а среди