крепчал. Стороны не только обстреливали и взрывали друг друга, но и вступали в своеобразные экономические отношения. Издерганный, одичавший сержантик загонял "чехам" ведро патронов и ручную гранату, сшибая на пару бутылок водки, чтобы хоть на несколько часов забыть об окружающем кошмаре, гладкий тыловой подполковник через цепочку посредников сбывал тем же покупателям зенитные комплексы "Игла" и снаряды для "Града", заколачивая уже не на водку, а на трехэтажный коттедж в ближнем Подмосковье. "Чехи" же, в свою очередь, расплачивались "премиальными" долларами, полученными за убийства федералов и уничтожение их техники. А когда русские закрепились в большинстве районов Чечни, посадили в Грозном свое правительство и заявили о "восстановлении народного хозяйства", тут уж товарно-денежные отношения заработали в полном блеске своего цинизма. Одни что-то строили, другие - надо полагать, за определенный процент - это "что-то" незамедлительно бомбили или взрывали, после чего первые получали деньги под новый подряд и опять что-то строили... На "чеченском цикле" делалось больше крупных состояний, чем даже на "левой" водке. Именно в годы Первой Чеченской и поднялся, как на дрожжах, московский строительно-гостиничный бизнес братьев Ба-роевых, а отец вдруг резко вспомнил о своих мусульманских корнях.
   Наконец, пустив псу под хвост десятки тысяч жизней и миллиарды долларов, высшее руководство России, перепуганное восхитительным в своей наглой безнаказанности налетом Басаева на Буденновск, сделало то, с чего, по мнению Айсет, нужно было начинать, - пошло на переговоры. Мир заключался с тем же блистательным государственным идиотизмом, с каким развязывалась война. Федеральный центр безоговорочно сдал все большой кровью завоеванные позиции, небрежно швырнув на съедение ичкерийскому волку всех тех, кто поверил в Россию и принял ее сторону, и при этом оставив без ответа главный вопрос - становится ли Чечня самостоятельным