арищ майор, - говорил уже с некоторым сомнением Степка Шпак. - Скажите, что шутите.
   - А вот прикажу считать Салмана хохлом, и будешь считать. Понял меня?
   - Есть, считать старшину Бейбулатова хохлом! Только Салман сам не согласится...
   - Ты чего призадумался, Салман? - Артамонов обернулся к сидевшему на заднем сиденье Бейбулатову. - Не забивай себе голову всякими тяжелыми думами. Воевать надо с легкой головой, а не то, сам знаешь... Степка ведь правду про хохлов говорит. При мне в штабе командир батальона, мальчишка такой желторотый, жаловался, что у него тридцать процентов личного состава сбежало вместе с оружием. Куда сбежали? К батьке Банде-ре. Известно. Ну, и кто после этого предатель? Кого куда надо вывозить? А еще говорят, что на войне все просто: вот наши - вот враги. А с другой стороны, так и есть. Вот майор Артамонов, вот Салман, вот Степка. Наши ребята... Дайте нам только спокойно довоевать эту войну. Не мешайтесь. Гляньте, хлопцы, какая усадебка чудная за плетнем! Часовенка даже есть. Тишина. Просто "Старосветские помещики" какие-то. Проходили в школе? Ах, да! Какая там у тебя школа...
   В какой по счету день войны Салман научился чувствовать тишину перед выстрелом, он уже не помнил. Но только в самые глухие морозные ночи, самые ленивые, истомленные зноем дни он всегда ощущал, что сейчас не могут не выстрелить. Словно копилась неподалеку тишина, копилась, допилась, дошла до критической массы и разразилась автоматной очередью. Будто ставили друг на друга кубики тишины, а Салман видел, что последний кубик лишний...
   Вот и сейчас ему кто-то подсказал, что в следующее мгновение тишина рухнет. Вот почему на разведку он ходил всегда один. Слишком дорого стоят на войне секунды между собственной догадкой и передачей чувства опасности другим людям.
   - Степа, сворачи...! - крикнул Салман, а фразу его уже заканчивали автоматные очереди.
   "Вать-вать-вать..." - пропели над