есте с Оленькой. Глупо было тащить ее туда, учитывая, что на Пашку она давно глаз положила, что было очевидно для всех, кроме самого Митрохи. Митроха ничего не замечал. Вот и добился. Переспала она с толстым Пашкой.
   Тут Мухе бы посочувствовать убитому горем приятелю, а он возьми и ляпни:
   - Не расстраивайся, он сам толстый, так у него и корень, наверное, тоже толстый, так что Ольке хорошо с ним было - порадуйся за герлфрэнда!
   Митроха на Муху за эти слова обиделся почему-то больше, чем на толстого Пашку. Будто это Муха у него девочку увел! Да если бы увел! Олька просто так - ради спортивного интереса с толстым переспала. Потом у Митрохи прощенья просила, мол, пьяная была... Неделю просила - и упросила.
   А с Мухой Митроха месяц не разговаривал...
   Потом, правда, первым не выдержал. Пошел на мировую. С кем еще потрещишь-то по душам?! Тем более, что после бурного примирения со слезами и не менее бурного секса, которым Ольга расплачивалась за измены, все вернулось на круги своя. И Митроха снова ходил с трагическим выражением лица. Снова обуревал его проклятый вопрос: любит ли его Она?!
   Тут, казалось бы, последнему дураку уже должно было стать ясно - не любит она его, а при себе держит на всякий случай, чтобы самой не оказаться в дурах. Ведь богатенькие буратины вроде Пашки - ненадежная опора. Сам Пашка не раз признавался друзьям, что намеревается найти себе невесту побогаче.
   Но Митрохе говорить об этом было бесполезно.
   - Перебесится и будет моей безраздельно! - утверждал он. - В жизни, Муха, важнее всего человека найти! Не идеал твой бредовый, а живого человека, чтоб любить можно было! Пусть и со страданиями, с кровью, со слезами, но любить!
   Муха обеими руками был за любовь! Но Митрохин пример мало его вдохновлял. Наоборот - заставлял крепче увериться в правильности выбранной им изначально линии и продолжать поиски идеала.
   Спорил он с Митрохой, отстаивая