ерьезного разговора, но все-таки выдохнула разом:
   - Вас на рассвете арестуют!
   Она думала, что Горелов удивится, вскочит, схватится за оружие, но он только хмыкнул:
   - Быстро! Все-таки хорошо мы работаем. Одно слово - Система! Если бы вся армия так, давно бы немца выгнали. Откуда знаешь?
   Ксюша опустила глаза, наверное, полагая, что демонстрирует этим красивую печаль. На самом деле опущенные белесые ресницы ничего не прибавили к ее обычному выражению лица.
   - Меня допрашивал майор Бондаренко, и я слышала, как он распорядился.
   - А-а-а, - лениво протянул Горелов, - тогда понятно. Мы тут с ним немного поспорили перед операцией. Я его даже кем-то обозвал. Ты не слышала, кем я его обозвал? Или чем? Вспомнил! Ушастым ежиком. Ты обращала внимание, как он топочет? Ежик настоящий! А уши какие!..
   - Товарищ капитан, вы что - не понимаете? Вас через четыре часа придут арестовывать, а может, и раньше. Надо же что-то делать...
   - А что тут делать? Вон целые народы арестовывают, а я - мелочь пузатая, - и вдруг, резко выйдя из расслабленно-равнодушного состояния, неожиданно спросил:
   - Что сболтнула про меня, тварь?! Ну, говори, сука!
   Ксюша даже подпрыгнула на стуле и тут же, закрыв лицо ладошками, разревелась по-детски.
   - Простите меня, товарищ капитан! Я все ему рассказала. Как мы эту Саадаеву в лесу встретили, как вы ей тогда ночью про секретную операцию рассказали. Чеченцам, мол, теперь опасно, надо ей уходить. И как вы в любви ей признавались, я тоже рассказала...
   - А я думал, что ты тогда меда наелась и спала! - совсем буднично рассмеялся Горелов. - А ты, выходит, службу несла, информацию собирала и стучала...
   - Я плакала тогда, товарищ капитан.
   - Почему?
   - Вы же этой жене врага народа в любви признавались, а я вас сама любила, - опять заревела Ксюша, едва успев утереть курносый нос. - Я и теперь вас люблю.
   - Так я же, товарищ