дки Айшат...
   На него из угла испуганно смотрел человек в бурке. Лицо у него было совсем не чеченское и, что особенно удивительно, совсем не русское.
   - Руки вверх! - приказал Салман, а увидев, что под упавшей буркой были лохмотья немецкой формы, добавил:
   - Хенде хох!
   - Гитлер капут, - ответил тот с готовностью и даже радостью в голосе.
   Немец действительно заулыбался, стал тыкать себе в грудь, а потом показывать на Салмана, что-то быстро заговорил, опять засмеялся. Сумасшедший?
   - Плен, плен, - говорил немец. - Клаус Штайнер... Жить... Терек... Кавказ... Плен, плен...
   И туг Салман узнал его. Лето сорок второго года. Жаркая, дымящаяся от зноя степь. Та самая мутная речка с камышами, где потом погибнет Азиз Саадаев. Развалившиеся на берегу горные стрелки. Мелькающий в руках верный кинжал. Перерезанные глотки. Срезанный с эмблемы цветок. Немецкий солдат, которого он тащил через камыши, через минное поле.
   Как он сюда попал? Что он делает в доме его невесты? Что вообще происходит на этом свете?
   - Плен, плен, - радостно твердил немец, словно птица. - Жить, жить...
  
  ***
  
   Об Айсет ей сообщила Астрид. Позвонила ей на мобильный.
   - Знаешь, - сказала она, - ты можешь оставить ту картину себе. Ведь я не выполнила своей части договора. Пусть картина напоминает тебе об Айсет...
   Софи-Катрин поехала на вокзал, достала картину из ячейки камеры хранения, взяла такси и поехала на Чистые пруды.
   Астрид открыла дверь и молча впустила гостью в квартиру.
   Астрид была в черном. И в комнатах не светились вечным огнем привычные телеэкраны.
   Они прошли в спальню. Астрид поставила картину на мольберт. Присели на краешек кровати. Выпили молча.
   - Давай поедем к художнику, - первой нарушила молчание Астрид.
   - Давай...
  
  ***
  
   Модест Матвеевич был у себя в мастерской.
   - Это муж Лики и мой друг, - отрекомендовала его Астрид.