вдалеке есть горы. Я хочу туда пойти. Понимаешь? Мне надо туда. Скорее, пока есть немного сил.
   Саадаева смотрела, как она ловит ртом воздух, на ее сухой, потрескавшийся язык с отпечатками зубов на самом кончике, и думала, что Айшат бредит.
   - Лежи. Тебе надо лежать. Где ты могла увидеть горы? Здесь на тысячи километров одна степь. Вот пройдет снежный буран, ты поправишься. Тогда мы пойдем работать, нам дадут коней, и мы поедем искать твои любимые горы. Но это очень далеко Айшат, очень...
   - Нет, Манечка, горы здесь рядом. Я их видела. Почему ты мне не веришь? Я должна идти.
   Саадаевой пришлось почти силой удерживать Айшат. Хотя на большее, чем оторвать от лежанки голову, у Мидоевой сил не было. Тогда Айшат посмотрела на подругу необыкновенно огромными на исхудалом лице глазами и заплакала.
   - Маша, я ведь умру, - сказала она спокойным тихим голосом. - Не спорь. У меня нет сил спорить. У меня осталось сил, может быть, на день или на два. Я не хочу умереть в чужих степях. Вот и все.
   - А горы здесь разве не чужие?
   - Нет, горы не чужие.
   - Но где ты могла их видеть?
   - Не знаю. Но я клянусь тебе, что горы есть там, вдали. До них можно дойти пешком. Только надо идти, Маша. Отпусти меня.
   - Ну уж нет. Тогда пойдем вместе. Завтра с утра.
   - Сейчас, Маша. Прямо сейчас. День для меня - слишком много...
   Ушли они, ни с кем не прощаясь. У Айшат на это не было сил, и люди боялись ее болезни, от которой погибло в пути так много народа. Девушки шли, закутавшись поверх одежды в чеченские меховые бурки. Айшат - в бурке отца, Маша - свекра. Уже через несколько минут они оказались совершенно одни в пути, без тропы и ориентира.
   Вокруг был только несущийся по степи снежный буран. Сначала они решили, что можно ориентироваться по направлению ветра, но скоро поняли, что он слишком обманчив и доверять ему нельзя.
   Шли они медленно. Айшат если шла без опоры