удь они не ладны...
   Так говорил Иван Иванович Яковлев, когда-то аристократ, помещик, заводчик известной на всю Россию породы рысаков, а теперь в Париже - тусклый старичок, похожий на заварной фарфоровый чайник с отбитым носиком и чужой, не в тон, крышечкой.
   - Где же вы нос себе расквасили, Иван Иванович? - спрашивала его хозяйка квартиры, бывшая фрейлина Ее Императорского Величества княгиня Вера Федоровна Кушнарева, нынче же - сухонькая бабулька, правда, с балетной осанкой и живой, заинтересованной улыбкой. - Неужто так молитвенные поклоны неаккуратно отбивали? Или подрались с кем? С либералом, должно быть? Не конфузьтесь, Иван Иванович, здесь все свои.
   - Так все там же, матушка, - отвечал Яковлев, поправляя свой салатного цвета берет, который скрывал все еще переживаемое им отсутствие серебристой гривы светского льва, - все там же, на лестнице у мадам Дюмаж, в ее чертовом пансионе. Разве можно экономить на лестницах, господа? Черт знает, какая узость и темень! А вы помните, Вера Федоровна, петербургские парадные лестницы? Мрамор, позолота, ковровая дорожка, слепящий свет! А главное - зеркала!.. Ведь я говорил этой скряге, мадам Дюмаж - всего одна лампочка или свечка и несколько зеркал, правильно расположенных, и вся лестница будет освещена. Кажется, так Кулибин осветил императорские покои? А, Вера Федоровна?
   - Помилуйте, Иван Иванович! - замахала на него руками княгиня Кушнарева. - Вы уж совсем меня состарили. Туманно намекаете, что я еще при Екатерине служила? Что я - живая история? Видать, здорово вы на лестнице головой треснулись.
   - Как вы могли подумать такое, сударыня?! - воскликнул смущенный Яковлев, не замечая веселого притворства в негодовании бывшей фрейлины. - Не к возрасту вашему обращаюсь, а к... а к...
   Иван Иванович совсем сбился, ?акнул? еще пару раз, но тут заметил, что хозяйка не сердится, а потешается над ним. Действительно, видно, здорово он треснулся