и Судейкин, наблюдали за уходящими типажами русской истории Алданов и Куприн. В последнее время, правда, приемы Веры Федоровны не были богаты на знаменитые фамилии, и это ее несколько расстраивало.
   Пока Иван Иванович щедро отвешивал попахивающие нафталином комплименты Кушнаревой, заглаживая свою неловкость, она украдкой подмигивала гостям и, как заправская актриса, изображала постепенное смягчение женского сердца.
   - Какой стиль, Иван Иванович! - говорила она. - Это прямо Надсон какой-то или даже Бальмонт! Mail il me semble, messieurs, que nous ne sommes pas en nombre! Где же наш Алексей Николаевич? Будет ли он сегодня? Никто, господа, не слышал?
   - Как же, Вера Федоровна, - отозвался Леонтий Нижеглинский, некогда профессор Петербургской консерватории, теперь же заправский тапер в синематографе ?Etoile?, - писатель Толстой поехал сегодня по буржуям. Я сам слышал, как он кому-то говорил нарочито громко: ?Поеду сегодня ко всякой сволочи ужинать!? Представьте, так и сказал: ?всякой сволочи?.
   - Что делать? - Вера Федоровна грустно вздохнула. - Алексей Николаевич любит вкусно поесть. Простим ему этот не самый страшный грех...
   - Как хотите, Вера Федоровна, - вставил словечко прощенный Яковлев, - только плут ваш Толстой. Алешка он и больше никто. Я его так и называю - Алешка, хоть он и писатель из Толстых. Других Толстых люблю, Алексея Константиновича, как святого, почитаю, а этого... Алешка!
   Теперь Иван Иванович поддразнивал Кушнареву, как бы мстя ей за минуты неловкости и наказание комплиментами.
   - Перестаньте, Иван Иванович, я на вас рассержусь.
   - Алешка! Алеха! Лексейка! Леха! - не унимался Яковлев, пока брови Веры Федоровны не опустились до самой нижней позиции, что означало начало серьезной обиды.
   Яковлев хорошо знал эту границу и вовремя унялся. Обижать Веру Федоровну в русской эмигрантской среде было не принято.
   - Вы прямо ему адвокат какой-то, -