.
   ?Про волка речь, а он навстречь?, - подумал Нижеглинский, а вслух сказал очень приветливо:
   - Господин Борский! Какая нечаянная радость! Вера Федоровна о вас уже спрашивала. Имел честь читать ваши последние стихи в ?Русском сборнике?. Еще нахожусь под впечатлением... Нет, не закатилось солнце русской поэзии!..
   Борский, похожий на пленного солдата, слушал Нижеглинского не перебивая, очень внимательно, словно тот сообщал какие-то важные факты на иностранном языке, а он с трудом успевал переводить. Но в прихожую уже выходила сама хозяйка.
   - Алексей Алексеевич! Как я рада вам и вашему юному спутнику! - говорила она, действительно трепетно относясь к каждому русскому литератору, потому что считала, что настоящая Россия осталась уже только на книжных полках. - Прошу вас, не стойте в прихожей, проходите. А вы, Леонтий Васильевич, скажете все это в гостиной. Я называю эту комнату гостиной, хотя она немногим больше кухни...
   В гостиной действительно было тесновато, хотя народу было немного. Скромный салон княгини Кушнаревой в последний год начал сдавать свои позиции в среде русской эмиграции. Все будто бы стеснялись тех слов, неосторожных мыслей, которые были высказаны здесь в первые годы изгнания, и теперь старались избегать не то что друг друга, а скорее той обстановки, в которой встречались. Тесная гостиная и апельсиновый абажур напоминали о собственных розовых иллюзиях, когда все казалось только началом... С каждым годом наивных становилось все меньше, и салон княгини Кушнаревой постепенно хирел.
   И вдруг сам поэт Борский! ?Таинственный покров молчанья...?, ?Царица радужных высот?, башня Изиды, друг Белого и враг Гумилева, или наоборот...
   Вера Федоровна понимала, что хотя ?пленный солдатик с мальчиком-поводырем? - это какая-то жалкая тень от прежнего Борского, магистра поэтического цеха, властителя дум, покорителя женских сердец, что и последние стихи его, оскорбительно